Неточные совпадения
— В общем — это интересно. Но я думаю, что в
стране, где существует представительное правление,
газета без политики невозможна.
Взяв
газету, он прилег на диван. Передовая статья
газеты «Наше слово» крупным, но сбитым шрифтом, со множеством знаков вопроса и восклицания, сердито кричала о людях, у которых «нет чувства ответственности пред
страной, пред историей».
Газеты большевиков раздражали его еще более сильно, раздражали и враждебно тревожили. В этих
газетах он чувствовал явное намерение поссорить его с самим собою, ‹убедить его в безвыходности положения
страны,› неправильности всех его оценок, всех навыков мысли. Они действовали иронией, насмешкой, возмущали грубостью языка, прямолинейностью мысли. Их материал освещался социальной философией, и это была «система фраз», которую он не в силах был оспорить.
Такой"хозяйский"поступок показался мне весьма мало подходящим к редактору самой либеральной
газеты. Не затевая с Коршем истории, я свой законный протест высказал в письме к Суворину, где по-товарищески разобрал этот инцидент и выразился, между прочим, что этаким способом барыни увольняют прислугу, да и то в образованных
странах дают ей неделю, как говорится у французов.
Те стороны Парижа — и театральное дело, и лекции, и знакомства в разных сферах — теряли прелесть новизны. Политический"горизонт", как тогда выражались в
газетах, ничего особенно крупного еще не показывал, но Париж к зиме стал волноваться, и поворот Бонапартова режима в сторону конституционного либерализма, с таким первым министром, как бывший республиканец Эмиль Оливье, не давал что-то подъема ни внутренним силам
страны, ни престижу империи.
Всего этого было бы еще недостаточно, чтобы отправиться в
страну"заправским"корреспондентом. Но ни я сам, ни редакция
газеты, куда я собирался писать, и не смотрели так серьезно на подобную поездку. Меня успокоивало и то, что я, через посредство Наке, попаду сейчас в круг разноплеменных корреспондентов и испанцев из радикального лагеря, в чем я и не ошибся.
Результатом такого положения вещей является, конечно, не торжество государства, а торжество ловких людей. Не преданность
стране, не талант, не ум делаются гарантией успеха, а пронырливость, наглость и предательство. И Франция доказала это самым делом, безропотно, в течение двадцати лет, вынося иго людей, которых, по счастливому выражению одной английской
газеты, всякий честный француз счел бы позором посадить за свой домашний обед.
В начале девятисотых годов издавалась в Симферополе
газета «Крым». Редактором ее был некий Балабуха, личность весьма темная. Вздумалось ему баллотироваться в гласные городской думы. Накануне выборов в
газете его появилась статья: во всех культурных
странах принято, что редакторы местных
газет состоят гласными муниципалитетов, завтра редактор нашей
газеты баллотируется, мы не сомневаемся, что каждый наш читатель долгом своим почтет и т. д.
Представители русских войск всех родов оружия со всех окраин России, иностранные представители и военные агенты всех
стран и корреспонденты всех европейских и даже американских
газет, торговцы, аферисты, крупные и мелкие, и бесчисленное количество всякого темного люда.
Из
газет Ашанин узнал, что все пятеро шли на казнь с покорным равнодушием, обычным, впрочем, в такой
стране, как Китай, где жизнь человеческая не очень-то ценится и нередко находится в зависимости от вопиющего произвола.
Газеты биржевиков и Тамани-холла громили «агитаторов», утверждали, что только иностранцы да еще лентяи и пьяницы остаются без работы в этой свободной
стране.
Он представлял себе, как подхватят эту фигуру
газеты, враждебные рабочему движению: «Первым явился какой-то дикарь в фантастическом костюме. Наша
страна существует не для таких субъектов…»
Теперь это талантливое произведение красовалось в сотнях тысяч экземпляров, и серьезные американцы, возвращавшиеся из своих контор, развертывали на ходу
газету именно в том месте, где находилась фигура дикаря, «дважды нарушившего законы этой
страны».
Само собою разумеется, что услуги были охотно приняты, так как времена наступали довольно бурные: участились стачки и митинги безработных («которыми, — как писала одна благомыслящая
газета, — эта цветущая
страна обязана коварной агитации завистливых иностранцев»), и все это открывало новое поле природным талантам мистера Гопкинса и его склонности к физическим упражнениям более или менее рискованного свойства.
Нью-йоркские
газеты обмолвились о ней лишь краткими и довольно сухими извлечениями фактического свойства, так как в это время на поверхности политической жизни
страны появился один из крупных вопросов, поднявших из глубины взволнованного общества все принципы американской политики… нечто вроде бури, точно вихрем унесшей и портреты «дикаря», и веселое личико мисс Лиззи, устроившей родителям сюрприз, и многое множество других знаменитостей, которые, как мотыльки, летают на солнышке газетного дня, пока их не развеет появление на горизонте первой тучи.
С одной стороны, во всякой
стране издается известное число
газет и журналов, печатается известное число книг.
Сергей Андреич был умный и хороший человек и думал все то, что думали умные и хорошие люди его
страны и его времени, учившиеся в одних и тех же школах и читавшие одни и те же хорошие книги,
газеты и журналы.
Редакция большой и самой влиятельной теперь петербургской
газеты заинтересовалась этим документом и воспроизвела «скаску» с полным доверием ко всему, что там сказано. Она прямо назвала «скаску» Мошкина и Быкова «достоверным источником, который обстоятельно рисует быт чужих
стран и предприимчивость, бескорыстие и патриотизм русских людей».
Затем, через двести пятьдесят лет, редакция современной русской
газеты любуется этим документом и, нимало не стесняясь помещенными в ней нелепостями, называет всю эту чепуху «достоверным источником, обстоятельно рисующим быт чужих
стран и предприимчивость, бескорыстие и патриотизм русских людей».
А что потворства проискам проходимцев со стороны печати не только увеличивают наглость и дерзость людей этого сорта, но даже прямо накликают их в
страну на ее стыд и несчастие — мы это покажем из наступающего третьего очерка, герой которого протрубил о себе скаску через лейб-газету и тем приуготовил себе успех, какого не мог бы ожидать никакой иной штукарь, не заручившийся союзничеством с газетчиком.